Стихи

Пластилиновый звон

Образы времени

       ***
Почему ты дрожишь?
Ведь можно очень весело жить:
не хотеть ни шуток, ни лжи,
не тужить
оттого лишь,
что не можешь рассмешить,
или вовсе уехать в Париж...
...........................
Ты молчишь.
Того и жди
навсегда уснут осенние дожди,
ветры высушат чешуи крыш,
станет белая тишь.
Разлетится свод
в белый снег,
в белый дым;
ну, а ты
так и не скажешь ничего.
Любят жить
и люди, и моржи,
что же нам тужить,
скажи,
отчего?..

        ПИНГ-ПОНГ

Кидаем шарик,
              играем в теннис;
Удары
      пощечин
              резче.
И нет ни тени
              сомненья
что отзвуки —
              вещи,
а вещи —
         не вечны.
Осенний вечер,
               выплеснув тени,
заполнил
         зал.
Скользят
белые пятна
            тропой
уличных фонарей;
пляши
      и глумись,
                 огонь,
                        над толпой,
слушая
       ее
          бред!
Перечеркивающий	
              иллюзии
неистовый
          "смеш"!
А за стеной
            музыка,
тихая музыка,
и еще —
        смех...
Дождик
       мир
           размыл упоенно:
ни линий, ни красок
                    нет.
Под промокшим
              кленом
бесформенный силует.
Ему бы бродить
               туманами
или думать,
            что вот,
                     мол,
                          и дождик;
а его беспокоят
                старые раны,
одиночество
            гложет.
Ломается рот
             в усмешке,
хоть рту
         не охота
                  ломаться;
ему бы загнуть что нежное,
а он гнет —
            матом.
Прозрачные слезы
                 слов
стекающие
          в незнаемое.
Капают...
          слезы ли?
                    или кровь?
еще не убитых
              авелей...
Вы не бейте
            о стол,
лучше
      бейтесь о стенку,
в руке — ракетка,
                  еще не ствол;
и это — только
настольный теннис.

           ***
Когда от человека уходят приятели,
он их осыплет проклятьями.
0ни повернулись спинами,
и память о них — дым.
А у человека остается любимая,
которая всегда с ним.

Когда от человека уходит любимая,
это значит на долгие зимы,
это значит на долгие годы:
ночь, как ночь, холодный камин...
Но человек не оставит работы,
которая всегда с ним.

Когда станет ненавистной работа,
смысла нет стонать о невзгодах;
в мире море еще красоты,
наполняющей дни.
Человек переплавит ее в мечты,
которые всегда с ним.

Когда от человека уходят мечты,
это подло, как нож впритык.
Рухнули карточные миражи, 
герои сказок вытерли грим.
Правда, у человека остается жизнь,
которая всегда с ним.

Ну, и что с ней делать?

           ***
И снова снег,
             в который раз!
с небес врывается;
к земле,
         в который раз!
                        припасть,
как к стойке
             пьяница.
Теплом упиться,
                как вином,
застылыми губами,
оцепенеть,
           не чуя ног,
без денег
          и без памяти;
лежать,
        пригревшись на земле,
в ее надеждах
              радужных,
притихший воздух
                 в синей мгле
Дыханьем
         замораживая,
Вновь подобрел
               на много лет
город
      заговоренный,
коронами
         экс-королей
искрятся кроны
зверями дикими
               глядят
мохнатые автобусы,
бесшумно
         фонари парят,
голубовато-глобусные.
И снег
       слетает
               на огонь,
к теплу поближе,
каскадом
         серебристых гор
облапил крыши.
Летит сквозь страны
                    и года,
у форточек
           роится
и в окна смотрит,
                  словно вдаль,
на человечьи лица;
дивясь наивности проблем
и нашенской
            прилежности...
Снег
     тихо
          тает
               на стекле,
где от стыда,
              а где от нежности.

  ИЗ ПОЭМЫ "ВОПЛИ"

Времени капли
   ритмично падают
      камни точить.
А если не камни,
   а если души?
      Слушайте, слушайте,
         дождь стучит!
Времени ветер
   листьями вертит,
      скалы — в песок.
А если не листьями,
   а если судьбами?
      Слышите,
               сутками
         дует муссон!
Нелепый наклон,
   ночное стекло,
      огней отсвет...
Кварталы-квадраты,
   дали асфальтовых лент.
Силуеты скользят
   в окнах-глазах,
      серые, карие,
         фиолетовые.
Женщин печальных,
   девчонок отчаянных
      лето...
Они приходят —
               рыжеволосые
   и стриженные под канадку,
      расставить радугу
                        вопросов,
         им много надо...
...........................
Но падают капли,
   от камней — память,
      а вдруг — не камни?
         а если — парни?..
Они ушли —
            рыжеволосые
   и стриженные под канадку;
порастеряв свои вопросы,
   по пенным струям,
      по первым росам,
         по нервам-струнам,
            как по канату;
к скалам,
          что времени ветер
                            в песок
   иссек
      и растворились
                     в жидком стекле
         лет.
....................................
Одинок
в тисках роскошных толп.
Одинок
скрипнет в степи
телеграфный столб.
Одинок
взвоет волк.
Не встревожит звонок,
не залает щенок,
и ажурный чулок
в обрамлении ног полыхнет:
"Одинок!
         одинок!!"
..........................
Дом разрушится.
                Дождь вполголоса.
Так должно быть.
                 Дамоклова плеть.
Волосы,
        волосы,
                волосы
Над бессонницей плеч.
Зелень земли.
              Древесные храмы
Мечут почки,
             как рыба икру.
Кожа девичья и
                прохладна —
ощущение рук.
Темень в ладонях теплится,
испытывая азарт;
как на высоких стеблях,
покачиваются глаза.
Поцелуй!
         пусть шатнется
                        комната
и рассядется по углам,
и зашепчет
           о чем-то,
                     о ком-то
старый хлам.
Обними...
          Ночь застонет
и такая настанет тишь...
ты услышишь,
             как бродят токи
в отключенной
              домашней сети.
Говори...
          И да будет юность!
Ветки лезут к ночному стеклу...
И есенинщина,
              и лунность
и назад нам две тысячи лун.
Полусон...
           Проскользят столетья...
вздох смешается с выдохом тьмы...
лифт застрянет
               в заснувшей клети,
пес всхрапнет,
               нечесан,
                        немыт...
................................
А потом
будет суп с котом,
перезвон
времен.
Белый занавес
снова-заново
упадет;
наплывет
солнце-зарево,
продерет глаза
рыжий кот...
.........................
Статуетка,
           нагая до пояса,
догорает
         в динамиках
                     блюз,
а мне стало
            чего-то
                    боязно,
я,
   наверно,
            влюблюсь;
разметалось солнышко рыжее,
протуберанцами
               выжгло бок.
Ты красивая.
             Ты бесстыжая.
Что мне делать с собой?
Полночь звонким будильником
                            пробила,
обволакивает шепота
                    шум;
ты коснешься пальцами
                      робко
                            и:
— Тише,
        тише,
              прошу!
По щекам
         непривычное катится,
оборваться во тьму
                   и простить;
руки тянутся,
натыкаются:
— Тише,
        тише...
                пусти!
Что за тайна в тебе заложена,
беспечальный мой
                 милый шут?
Не встревожу я,
осторожно...
— Тише,
        тише,
              прошу!
Пусть пилоты
             седлают тучи;
как автобус,
             купают коня;
за оградой из фраз заученных
мне тебя не понять.
Осень выдождится на крыши,
6елый выкинет парашют
и послышится,
как напишется:
— Тише,
        тише,
              прошу!
Дискриминация —
                первобытно и тупо.
Безработица —
              ни закона на них,
ни креста.
А ты трогал
            близкие губы,
до которых
           нельзя достать?
Дом разрушился.
                Дождь закончился.
Можно выбежать без плаща.
Не понявшая
            до розовых кончиков.
Прощай!..

     ***
Вечер зажмурился,
ненадолго, на ночь...
А мальчик-то
окочурился!
Окочурился...
Точь-в-точь,
как будто жить
ему стало
невмочь.

            ***
Господи!
         Что ж это творится?
На центральной улице,
                      на глазах у всех!
как за какой-то заграницей
или в Москве!
Хорошо бы —
            в заросшем скверике,
где-нибудь в кино
                  да в темноте;
иль хотя б за столбиком,
                         или там в Америке,
да хоть где-нибудь,
                    чтоб нигде!
Безобразие!
            Даже странно:
госучреждения,
               народу —
                        навал,
на главной-магистральной
так целовать!
Вот кабы какую
               невинну девицу
или как чмокают
                малых ребят;
Ну, другое дело —
                  только б отделаться,
ну, добро бы —
               не любя!

           ***
Жмет машина по шумной дороге;
из-под шин — щебенка,
из окошек — крик.
Где вы, девушки-недотроги?
Где вы, смирные ишаки?

           ***
Что я хотел и что я сказал?
Не знаю ни я, ни дожди, ни громы;
может, кто-то чего и знал,
так теперь все равно не помнит.
Мир двуличен. Подл и пригож.
Куролесит стервово и дивно.
Капает ласковый дождь...
Радио-то-активный.
Может, было здесь поле брани,
может, не было ни ноги.
Сочиняют бездушные парни
задушевнейшие стихи.

              ***
Отлетело лето.
               Неслышно вовсе.
У луны в водице вытянулось лицо.
Пропахший летом
                затерялся в осени
каблуков-дождей
                неразборчивый цок.
Киоски закрыты.
                Лето распродано.
Граждане!
Примите последний удар грозы!
Зачавкает прохожими слезливая морда —
пойдем искать с ней общий язык.
А пока комарики нюхают ромашки.
Старики со страху стучат в домино.
"Песенка спета!" —
                   кости по костяшкам...
Отчего ж не выучили нот?!!
Ведь песенка спета,
ведь лета нету!
А ничуть не страшно,
наоборот...
Только и лета,
Что подняться лень-то,
Лень даже отразиться окном...
Задумаешься!
             Огромное лето
сморенное,
           смирное
У моих ног.
Отлетело лето
в индии-японии
слушать дождей закадычный цок.
А из всего из этого
                    мне запомнилось
твое восторженное
                  лицо.

          ***
Старый лес меня ззаблудил,
шишками закидал.              '
А мне самому надоело идти
никуда.
Лягу в песок
             попавшим в беду,
открою
свой жадный рот.
Кто-нибудь!
Проведите через меня виадук
или стадо коров.
Падайте звезды!
                За годом год.
Я вылетел из игры.
Девочка в кедах
                в полдень
                          придет,
сорвет 
       с меня
              гриб.
Проплачет небо
               звезды до дыр,
черепахи подымут рев,
а я через все человечьи следы
вытянусь поперек.
Вы,
    не знающие трудных троп,
ни хода в эту страну,
попотеете
меня чтоб
перешагнуть!

        ***
Корабли покинули Лисс.
Закрыт Зурбаган.
Нет пути даже в старый Фриско.
Кто же знал!
Ветра забылись.
Завывает пурга.
Зазывает чужая пристань,

            ***
Лес зеленых птиц.
Не слететь с ветвей.
Солнечно-желтый тир.
Опушенность век.
Оса.
Полосатая.
Поперечная.
Произрастающие жени-шени.
Хохочут,
         текут речки
в пересекающихся направлениях.

        ***
Я не знаю, что лучше
в этот шуршащий день:
застыть огородным чучелом,
руки в рубаху вдев;
выключить солнце,
                  как лампу;
сунуть котятам лист —
с виду
       кошкина лапа
да мышкин визг?
На самой на гиблой ветке
сопливым качаться юнгой
или рисовать этот ветер,
случайно влетевший в ухо?
Волосы нежно разодраны,
криком кричит трава...
То ли смотреть в озерную воду
задумывая целовать?..

          ***
Так просто:
            летнее утро,
витрина —
           красок палитра,
человек идет,
хороший как будто,
несет поллитру.
Кому-то мост —
               стали ушаты,
кому-то мост —
               росчерк кометы,
кому-то он —
             дуга кошачья,
а мне мост —
             и то и это.
Мне полдень присылают в конверте,
как свой, вхожу
                в суть пещер,
не моя вина,
             что на свете
я —
    во всяком движеньи вещей.
Я всюду —
          в грустных газелях,
в поездах,
сцепляющих
           ночь
                с днем,
вижу с тобой
тебя в зеркале
и себя
сам с собой
вдвоем.
Я ловлю дивные
перевитые водоросли,
нежно ступаю
             по ракушачьим спинам,
я груб,
бешен,
переполнен гордостью,
а бываю чутким и смирным.
Я — в каждом Он и Она,
в затухающем зове птиц,
я в этом —
           до дней моих дна;
вам от меня не уйти.

***
Лес терзают чьи-то руки.
Солнце душат чьи-то тени.
Лезут в душу,
              кряхтя с натуги,
ночью
ползают по постели.
Опостыленно мокнут поляны,
зайцы дохнут
             в надрывном смехе,
петухи не поют —
                 горланят,
в атмосфере одни помехи;
давят горло,
летают ветры,
колобродица прóсек
И веток...
Осень.

          ДУЭЛЬ

На закрытом партийном собрании
среди альпинистской братии,
в уличной драке
в ситчике,
           дряни,
                  драпе,
спокойно
и гневом нервов
присутствует
некто
Лермонтов.
Привычно
обличительный,
дуэльно колкий,
словно выучился
на учителя-лермонтоведа
или
лермонтомана-школьника.
В космической эре...
Защитник угнетенных
и даже
американских фермеров;
знает ли он о русском поэте
Лермонтове?
...........................
Замкнут рубильник тьмой,
разряды искрят
от туч к земле                            щ
горячо,
на которой поэт настоящий
и живой...
Еще.
Дождь —
        горной рекой.
Дыра в боку.
Грязи и крови
              скорбь
на вираже к Машуку. 
Не было
        шелеста ангелокрыльего,
ни возгласов милых дам.
Лежал он и мир его.
Навсегда.
Тогда-то и родились вы,
                        Лермонтов,
печориновеликий старец,
ни страстей,
             ни головы —
Цитаты.
........................
Грязь вдохновенно хлюпнула;
Бештау —
         за пеленой;
под невидимым куполом
туман льняной;
Лермонтов,
           жертва класса,
сделал шаг,
            добр,
                  но слеп.
Лермонтов,
           умирающий,
                      приподнялся
и выстрелил
вслед...

        МЕТАМАТЕМАТИКА
За столом.
           На вершине Голгофы.
Рáспят.
        Вымокли гвозди букв.
f(x),
      обобщенный портрет,
                          алголы...
Годы и годы.
у туфли оторвался каблук.
Ошибки,
        дерьмо,
                тупость горилья,
чтобы сквозь чувств мерзлоту
видеть
взахлеб
древнего мира
козырный туз.
Лишь ногам,
           похороненным заживо,
снится
сквозь снов
глубь,
подошвами
          визжа,
расхаживать
по бутылочному стеклу.

           ***
Ксилофон —
           тротуарная песня
на палитре
лиц,
     гостиниц,
               вокзалов;
стихам моим
            да круглиться персями!
созданными для лобзаний...
Смычком небоскребным
из рук и тросов
                рисую музыку,
чтоб даже
          душонки кроличьи
распыживались арбузами.
Кровь заката
             в лужах двориков...
Спать пора и нам с тобою.
Головы прохожих
                стучат по подоконнику,
как в прибое..
Они все — люди,
А мы все — нéлюди,
зачем-то любим,
как будто не были!

         ***
Песня на снегу лежит.
Яблоко рисует сад.
Ночь, невесту мне покажи,
которую знаю сам.

        ***
Нам не нужна поэзия!
Нам не нужны поэты!
Люди —
       они железные,
без нянь проживут пэтому.
Когда нужно бить по мордам,
за жизнь! —
            не за медали,
подлость —
           в тесной коморке
царапать себе оправданья.
В гимне
        гимнов торжественных
народам,
         встающим с коленей,
поэты —
        ненужные жертвы
собственного сомненья.
Когда в коммунистическом лучше
исчезнет подонок и дебошир,
сядем в кружок
               и послушаем
крик
     вашей
           души.
..........................
А ты по льдистым улицам,
сердцам,
         холодным снегами,
летишь,
        роняя пуговицы
нечаянными стихами;
под ступнями
             под босыми
метели
       и тротуары
и дворники,
            как грузины,
бешено застывают...
Идешь сквозь бетонные стены,
в тюрьму,
          кремлевские залы;
пройдешь —
           и слегка
                    заденешь
распущенными волосами...
............................
Сносят избушки-теремы,
торчат небоскребы грибами.
Листья срывают с дерева
на счастье и на гербарий.

             ***
Жалобы лягут
             бетонными плитами,
горечь выест
             кислотой мозги,
рухнут ночи
            тушью пюпитров
на завороженный
                губ
                    изгиб.
Устанет ветер,
               устанут веки
смыкаться,
           пожар листвы,
зеленый и нежный
                 вплетется ветками
в кровавую
           заревом
                   ночную
                          стынь.
В душе холод...
                Душа — атавизм,
Седлает мухомором
                  мозг-пень;
стужа,
       боль,
             словно сквозь визг
режет лед
          ледяная капéль...
Падает в омут
              башка нетопырья,
кинохохот струны...
В кадре
        в сером
                завеемся пылью
в такт уходящего
                 времени
                         мы.

         ***
Не поется, не ходится,
не вяжутся слов снопы,
воробьиным хохотом
не вспаархивает пыль,
не слышна камней твердость,
не пахнет шум голосов,
не схватываются взмахи весел,
ни красота кальсон.
Сонными интерьерами,
дверными проемами,
занятыми людьми
живу
и в слово "фанера"
втискиваю — мир.
Вам, титаны и мопсики!
взлеты!
        мирáжи!
                 полночи!
Берите!
        Берут.
               И лобзиками
выпиливают полочки.
Никну к дорогам печально,
выстукиваю, словно доктор:
может, в проезжей части
бродят сердечные токи?
Губ ли касаюсь набожно,
льну ли к щекам бескровным,
звонко — как капли в ванной —
шепот о кожных покровах.
Пропитан категориями,
парными ассоциациями,
анти-б---ь-социально
ору "Горько!"
Слова.
Слова,
       глаголить хотя,
впиваются в мозг
                 злы.
Хороним их.
            На зубах хрустят.
Крохи
огромных
глыб.

            ***
Стынут
       стены домов
                   водопадами.
Струи летят
            светло и косо.
Парки мотают
             рыжими патлами,
крашенными
           под осень.
Пляшут по улицам
                 цветные пятна
случайно блуждающих
                    из дома в дом:
листья-пальто
              заигрались
                         в прятки,
кружимы с листьями
                   темной водой.
В дождях запутавшись
                     и пешеходах,
ветер простужен,
                 ветер осип,
и кашель несет
               по безумной хорде
красные
        от ветра
                 огни такси.
И хочется сесть
на трамвайные рельсы,
бессмысленным хохотом
                      радости сместь,
чтоб закружились
                 вывески-ребусы,
глаза ледяные
              уставя
                     в смех;
чтоб день,
           сосчитав позвонки
                             фонарьи,
бездомным зверьком
                   соскользнул в ладонь
и слушал меня,
как господню тайну
каменнодобрые
              лица
                   мадонн;
чтоб не поэты,
               чтоб женщина даже,
неясно встреченная в ночной глуши,
за сердце взялась —
                    и ни шагу дальше,
завидев мою
            счастливую
                       жизнь.

           ***
По окружности белого радиуса
пластилины скользят,
                     звеня;
я такóе пишу и радуюсь,
чего вам
         никогда не понять:
вдоль окружности
                 пахнут прóсеки,
над болотом
            вопит
                  гобой,
и сверкает цветными колесами
переполненная любовь.
Тише, тише!
В молочных заводях,
чуть разбавленных речной водой
тихо-тихо,
как будто завтра,
груди плещутся о ладонь;
перепутав
          тела и стебли,
невесомо летит трава,
и теней
        полосатые зебры
нас кидаются
             целовать...
Солнце...
          Солнце утопло в кадушке,
чтоб сквозь
            тысяч времен
                          слои
бесшабашной орать лягушкой
о великой
          силе любви.